ru-33.ru

Журнал

Оглавление


Брак под микроскоп.

Дневник матери (авт. нина нефёдова)

 От автора
 Обычный день
 Когда дети были маленькими
 Испытания
 Отец и мать
 Семейная педагогика
 Кем быть?
 Трудовое воспитание
 Гражданином быть обязан…
 Проступки детей
 Solidago virga aurea (золотая розга)
 Дела школьные
 О культуре поведения
 Крушение веры
 О любви, тычинках и пестиках
 Эпилог или пролог?






























 Главная
     Дневник матери (авт. нина нефёдова)
          О любви, тычинках и пестиках

О ЛЮБВИ, ТЫЧИНКАХ И ПЕСТИКАХ

Детской любви посвящено немало страниц в творчестве многих замечательных писателей. Николенька Иртеньев Льва Толстого, Том Сойер Марка Твена, Никита Алексея Толстого из повести «Детство Никиты» – вот они маленькие герои, чьи любовные муки заставляют нас и грустить, и смеяться, и вспоминать собственное детство.

Разве не комична фигура Тома Сойера, стоящего на голове перед девочкой в кружевных панталончиках? Но как она дорога и близка нам! И как же дико бывает слышать, когда говорят:

«Любовь в двенадцать лет! Да вы шутите?!»

Или, что ещё хуже, когда ханжески восклицают!

«Двенадцать лет, и любовная записка! Боже, какой разврат! Ну и детки нынче пошли!»

Только пошляки, ханжи и лицемеры, лишённые чистого, целомудренного отношения к интимным сторонам человеческой жизни, могут усмотреть в симпатии, возникшей между мальчиком и девочкой, что-то зазорное, гадкое, приписать ей то, что для неё глубоко чуждо.

Эти люди не в состоянии понять, что любовь – огромный стимул в совершенствовании ребёнка. Ему хочется быть смелым, умным, красивым.

О детской и юношеской любви почти ничего не говорится в педагогике. Это своего рода «запретная зона». Недаром А. С. Макаренко как-то шутя сказал: Во все времена и у всех народов педагоги ненавидели любовь.

О какой угодно любви мы говорим с детьми: о любви к учителям, к родителям, к животным, но только не о любви, как таковой.

Почему это происходит? Вероятно, потому, что мы знаем, что физиологическую основу любви составляет половое влечение, и нам неприятно, более того, страшно распространить это положение на собственного сына, которому нет ещё и пятнадцати лет. Вот почему мы уходим от трудного вопроса и, подобно страусам, прячем голову под крыло.

Но мы часто забываем о том, что если любовь и взрослого человека в большинстве своём не сводится к голой физиологии, то тем меньше опасений должно быть за юношескую любовь. Юношеской любви свойственна приподнятость, романтичность, мечтательность. В ней преобладают восхищение, нежность, душевный трепет и окрылённость.

Своё влечение юноша или девушка осознают совсем не так, как взрослые люди, и не мирятся с тем, когда взрослые люди, навязывая им свой половой опыт, срывают покровы с интимной сущности отношений, опошляя, унижая юное чувство.

В том, что юношеской, а тем более детской любви свойственны чистота и целомудрие, я могу судить по себе. Насколько я помню, в детстве и ранней юности я постоянно была влюблена. Способствовало ли этому слишком раннее чтение романов (к десяти годам я прочла всего Вальтера Скотта, графа Салиаса) или моё пристальное внимание к людям открыло мне сокровенные стороны человеческих отношений? Не знаю, только муки любви и ревности терзали меня постоянно.

Начались они, кажется, когда я была в классе четвёртом начальной школы, а может быть, даже чуточку раньше. «Объектом» моей любви был славный мальчик с ласковым прозвищем Зайчик, которое ему было дано за серую гимназическую курточку.

Когда меня вызывали к доске, я старалась написать предложение красивее, решить задачу быстрее, потому что «он» смотрел; ответить урок без запинки, потому что «он» слушал. На парте я всё время вертелась, то и дело оглядываясь назад, где сидел Зайчик. Он тоже глаз не сводил с нашей парты. Но каково же было моё разочарование и горе, когда, вбежав вслед за ним в раздевалку, я увидела, как он целовал шубку моей подруги, сидевшей на одной парте со мною.

С тех пор я, подобно бледной тени, всюду следовала за «изменником». Выходил ли он на перемене из класса – я бежала в Коридор, раздавался ли звонок на урок – я спешила занять своё место на парте, чтобы взглянуть на него, когда он будет проходить мимо. Сладкая грусть сжимала моё сердце, на глаза то и дело навёртывались слезы.

Моё состояние не прошло незамеченным. Однажды, когда я сломя голову ринулась в коридор, боясь упустить Зайчика, дорогу мне преградил другой мальчик. Он упёрся ногой в косяк двери, чтобы я не могла пройти, а потом вдруг убрал ногу и сказал с презрением;

– Да уж иди, иди к нему!

Вспыхнув от смущения, что моя тайна разгадана, я окинула ревнивца уничтожающим взглядом и гордо прошла мимо.

Вот, оказывается, какие драмы разыгрываются даже в начальной школе, а мы-то, взрослые, и не подозреваем об этом!

Конечно, в моей «любви» сказалось стремление следовать тому, что описывалось в романах. И в ней было больше игры воображения, чем подлинного чувства.

В то же лето я снова влюбилась. На сей раз в мальчика года на три старше меня, больного плевритом. Мальчик перенёс тяжёлую операцию и ходил несколько скривившись на бок. Ему мешала трубочка, вставленная между рёбер. Так как ему нельзя было резвиться, бегать, как его здоровым сверстникам, он целые дни сидел над книгами или за пяльцами. Его мать, учительница той же школы, где работала мама, приносила иногда показать изделия сына: коврики, диванные подушечки, сумочки. Мама любовалась, ахала и говорила назидательно:

– Вот мальчик, а какие тонкие, художественные работы выполняет! А вы чулка толком не заштопаете! Невесты!

Увлечение пяльцами, столь необычное для мальчика, трубочка в боку покорили меня. Мне, двенадцатилетней девочке, нравилось и то, что при встрече на улице Виктор здоровался со мной, как со взрослой. Левой рукой он чуть придерживал бок, а правой приподнимал фуражку. Чёрные глаза его смотрели на меня печально и строго.

Началась мучительная пора для меня. Сколько раз стукнет калитка в доме напротив, где жил мальчик, столько же раз я должна была выглянуть в окно: «Он!» Калитка хлопала весь день, входили и выходили люди. Я же целый день только и делала, что кидалась то к одному окну, то к другому. Стала рассеянна, отвечала невпопад. Наконец маме это надоело:

– Маша! И чего ты мечешься от окна к окну?! Иди-ка лучше прополи морковь…

Я шла в огород, полола ненавистную морковь, но и за работой продолжала думать «о нём», о том, как при встрече он, здороваясь со мной, приподнимет фуражку и печальный, и тихий пройдёт мимо…

С начала учебного года у нас в пятом классе появился новый ученик, москвич, Саша Иванов. Он был в гимназической форме, говорил очень на «а» и в первый же день поразил весь класс своим благородством.

Едва Анна Ивановна, учительница истории, вошла в наш класс, как ей прямо в щеку шлёпнулся бумажный шарик.

– Встаньте, кто сделал это!

Все сидели, опустив глаза, никто не хотел выдать товарища, хотя все знали, что сделал это Николай К. Знала это, вероятно, и Анна Ивановна, так как она пристально смотрела на него. А он сидел на своей парте жалкий, красный, низко пригнувшись, втянув голову в плечи.

– Кто сделал это? – твёрже повторила учительница. Снова молчание и снова все взгляды на К.

– Я не начну урока, пока виновный не сознаётся! – И Анна Ивановна, решительно захлопнув журнал, сделала шаг к двери.

Саша Иванов поднялся с места и, глядя не мигая в глаза учительницы, твёрдо, точно стараясь внушить ей, сказал:

– Это сделал я, нечаянно. Пра-а-шу извинить меня…

– После урока зайдёте к директору, – сдержанно сказала Анна Ивановна и уже совсем сухо добавила:

– И вы, К., тоже зайдёте…

Урок прошёл кое-как. Все были взбудоражены и еле дождались звонка с урока, чтобы обсудить случившееся. Все нашли, что «новичок» как нельзя лучше проучил этого жалкого трусишку Кольку К. Все девочки моментально влюбились в Сашу Иванова. Надо ли говорить, что и я была в том числе. Герой с трубочкой под мышкой, умевший вышивать такие красивые коврики, померк в моих глазах. Его вытеснил «благородный разбойник» (пора увлечения Шиллером!) Саша Иванов.

Я потому так подробно останавливаюсь на эпизодах своей детской любви, что, вспоминая и анализируя тогдашнее своё поведение, хочу проверить на себе и ещё раз убедиться (а может быть, и убедить кое-кого!), что ничего опасного не таит в себе детская любовь. Что ей глубоко чужда та подоплёка, которую ей нередко приписывают. Что в этом возрасте любовь и та физиологическая сторона любви, о которой не может не знать подросток в 13 – 15 лет, ничего общего между собой не имеют. Сошлюсь опятьтаки на себя.

После окончания средней школы-девятилетки, как тогда её именовали, я шестнадцатилетней девчонкой была назначена учительницей в деревню с нелепым названием Балда. Школа была однокомплектной, всех учеников было человек 50, и я одна вела все четыре класса. В последнем классе у меня был ученик, обыкновенный крестьянский мальчик, лет четырнадцати, в лаптях, с серыми задумчивыми глазами и шапкой тёмных кудрей, оттенявших его матовое, чуть бледное лицо.

Я работала в этой школе год и всё это время была влюблена в своего ученика. Я мечтала о том, как навсегда останусь в этой деревне Балда, выйду замуж за Васю (так звали мальчика), буду вместе с его матерью и сёстрами заниматься тяжёлой крестьянской работой, надену сарафан, обую лапти… Дальше этих лаптей моё воображение не шло.

Думаю, что и в этом моем увлечении не обошлось без эпигонства. Ближайшей от меня школой заведовал учитель – человек высокой культуры, с ним удивительно интересно было поговорить, и я любила, когда он наведы вался в мою школу. Иван Иванович знал языки, бывал за границей, но в своё время под влиянием Толстого «опростился». Женился на деревенской девушке, сам пахал, сеял и своих многочисленных детей еле-еле обучил грамоте. Надо было слышать, как дочери проклинали его, но это не смущало меня. Его жизнь казалась мне чуть ли не подвигом.

* * *

Прошлым летом, незадолго до Таниного отъезда в Москву, мы выбрались всем семейством за Волгу. Весь день купались, загорали; Иван Николаевич и мальчишки пытались удить рыбу. Словом, день шёл так, как проходят обычно дни при вылазках в природу. Мы ещё и не думали о возвращении домой, когда Таня неожиданно сказала мне:

– Мама, прошу тебя, поедем сегодня пораньше домой.

– Но почему?!

– Видишь ли, мама…

Таня несколько замялась, а потом, точно решившись на что-то, покраснев, добавила:

– У меня сегодня назначено свидание…

«Час от часу не легче!» – мысленно воскликнула я, но, оценив Танину откровенность, внешне постаралась не проявить беспокойства и сдержанно спросила:

– С кем?

– С Володей Добрушиным. Он обещал повести меня в планетарий.

Я помедлила несколько, обдумывая, как быть? И, решив, что мой запрет всё равно ничего не изменил бы и что я должна только радоваться, что Таня со мной откровенна, сказала:

– Хорошо. Скажи папе и ребятам, чтобы собирались…

Таня, повеселевшая, вскочила на ноги и побежала укладывать вещи. Мальчики и Оля были разочарованы тем, что мы рано возвращаемся домой, но я сослалась на головную боль.

Таня ушла на своё первое свидание. И мне казалось удивительным не то, что она ушла, а то, что она сама сказала мне о нём. Ведь девчонки предпочитают бегать на свидания тайком от мам. Я была спокойна за Таню, верила ей и убеждена была, что ничего плохого с ней не случится.

Мне кажется, не было оснований опасаться и Володиной матери. Юношеская любовь – целомудренное чувство, оно облагораживает, окрыляет человека, открывает в нём красоту и силу, о которых тот и сам не подозревал. Не бояться надо любви, а радоваться и благословлять её благотворное начало, она сделает вашего сына лучше, чище.

Поэтому я ничуть не удивилась (и не испугалась!), когда позапрошлым летом Оля, вернувшись из пионерского лагеря «Серебряные пруды», таинственно сообщила:

– Мама! А наш Юра влюбился в лагере в одну девочку… Когда мы уезжали, он плакал… Только ты, пожалуйста, не проговорись ему…

Я обещала Оле хранить тайну, но к Юре стала приглядываться внимательнее и, когда он слишком зачастил на «встречу друзей» по лагерю, осторожно спрооила:

– Там что, только мальчики собираются или девочки бывают? Юра покраснел и как можно безразличнее ответил:

– Нет, почему же… И девочки бывают…

Недели через две меня вдруг вызвали в школу. Директор, с которым у меня было уже однажды неприятное объяснение по поводу «двоек» Юры, сказал мне;

– Ваш сын провожал домой девочку… Это стало предметом обсуждения одноклассников. Завязался весьма циничный разговор, который случайно услышала классная руководительница. Я прошу вас, мамаша, примите меры. Сыну вашему ещё рано… Сколько ему? Четырнадцать? Да, ему ещё рано влюбляться. Конечно, и мы были молоды, и у нас было не без этого, но, как говорится, «всякому овощу своё время».

Я сидела подавленная, потрясённая, но не тем, что Юра провожал девочку, он должен был проводить её, если она нуждалась в этом, а тем, что мой Юра, мой мальчик, мой ребёнок отравлен циничным отношением к женщине. Не может быть! Не верю! Но услужливая память тут же подсказала рассказ Леонида Андреева «Туман», который я читала буквально с шевелящимися от ужаса волосами.

Видя, что я сижу совершенно убитая и молчу, директор медленно, точно раздумывая, сказал:

– Ваш сын не принимал участия в разговоре, инициатором был другой ученик, значительно старше остальных по возрасту, но он послужил, так сказать, толчком к разговору…

У меня немножко отлегло от сердца. Но всё равно я не могла оставаться спокойной. Сегодня Юра только слушает, а завтра сам начнёт говорить гадости! Я решила объясниться с Юрой. У меня не было времени обдумать все то, о чём я должна была сказать ему, так как Юра, встревоженный, ждал меня у дверей школы.

– Ну, что, мама? Зачем тебя вызывали?

– Сейчас скажу… Пройдём немного…

В сущности, я сказала это, чтобы выиграть хоть несколько минут.

– Юра, – начала я серьёзно, – я не вижу ничего плохого в том, что тебе нравится девочка…

– И ничего не… – протестующе буркнул Юра.

– Подожди! – нетерпеливо остановила его я. – Повторяю, я ничего не вижу плохого в этом, как и в том, что ты её провожал. Ты должен был проводить её, если она боялась идти одна… Любовь – прекрасное чувство. Во все времена, у всех народов оно вдохновляло людей на подвиги. Но это чувство сокровенное. Его надо беречь. Оно не терпит грубого вмешательства. Зачем ты позволил мальчишкам говорить о себе? Для того чтобы они твоё хорошее, светлое чувство опоганили, опошлили?

Юра шёл рядом со мной молча, опустив голову,

– И потом… Я не могу понять: как ты мог позволить в своём присутствии так гадко говорить о девочке, которая тебе нравится? Ты всегда, Юра, должен помнить, что каждая женщина прежде всего мать. И если в подобных разговорах поносится женщина, то знай, это оскорбляется твоя мать. А разве ты хочешь, чтобы меня оскорбляли?

Может быть, кое-кому и покажется странным то, что я сказала Юре. Если сама мать не находит ничего особенного в том, что её четырнадцатилетний сын провожает девочку и даже говорит ему об этом, то, как знать, не сочтёт ли сын это поощрением и не зайдёт ли в своём увлечении дальше, чем следует?

Но я не могла уйти от этого разговора. Это было бы моей «педагогической капитуляцией». Кто же, как не мать, не отец, не учитель, должен помочь подростку, юноше разобраться в том сумбуре, который порой царит в его душе. Кто даст ему добрый совет, убережёт его от тяжёлого надлома?

Конечно, только близкие люди. И бояться того, что разговор о любви с подростком вызовет у него ранний, нездоровый интерес к миру «взрослых переживаний», совершенно нечего. Дети и без нас пытаются разгадать мир человеческих страстей и чувств. Недаром их привлекают картины с предостережением: «Детям до шестнадцати лет смотреть не разрешается!» – и книга, которую мы отнимаем у него, говоря: «Тебе ещё рано читать её!» Можно не сомневаться: и книга будет прочитана, и картина просмотрена.

Не случайно на диспутах о любви и дружбе наибольший интерес вызывают вопросы любви. И надо ли уходить от ответа на них? Нет. Плохо, когда представления о любви заимствуются из эстрадных пошлых песенок и заграничных фильмов (да только ли заграничных?!).

На одном из диспутов у А. В. Луначарского спросили: «А что такое любовь?» Он ответил:

«Если это спрашивает юноша, я ему говорю: „Подожди, узнаешь“. Если этот вопрос задаёт старик, я отвечаю ему: „Вспомни“. Если этим интересуется человек средних лет, мне остаётся только пожалеть его».

Где и когда мы учим ребят умению строить человеческие отношения? Прежде всего в семье, на примере родителей. Любят, уважают друг друга отец и мать, это и для детей на всю жизнь становится эталоном их собственного поведения в семье.

Огромную роль в воспитании чувств играет и литература. Разве мы не учимся любви, когда читаем романы? Художественные произведения открывают перед нами во всей полноте тонкий и сложный мир человеческих чувств. И очень жаль, если в школе, где уже с восьмого класса «проходят» такие творения, как «Евгений Онегин», «Гроза», с учениками не поговорят о любви ни по программе, ни по учебнику.

Белинский говорил, что «ни один из русских поэтов не может быть столько, как Пушкин, воспитателем юношества, образователем юного чувства».

Толстой восхищался тем, как Пушкин просто и поэтично писал о самом сокровенном.

Но даже в старших классах школы беседа о любви должна быть «введением не в физиологию чувства, а в его психологию и этику».

Порой нас удивляет и возмущает, почему в зале кино во время демонстрации какого-нибудь фильма молодёжь гогочет в самых неподходящих местах. Писатель Лев Кассиль в своей статье «Размоложенные» привёл такой пример.

В театре шла «Анна Каренина». В сцене, когда умирающая Анна просит мужа: «Открой ему лицо! Я хочу его видеть!» – и тот, взяв руки Вронского, отводит их от лица, «ужасного по выражению страдания и стыда», в зале раздаётся возглас:

– Хо-хо! Вот так влип!

В сцене, потрясавшей миллионы читателей во всём мире, два пошляка не увидели ничего, кроме адюльтерного анекдота.

Нет, мало мы говорим с молодёжью о красоте человеческих чувств и отношений!

Любви надо учить. Может быть, это звучит и парадоксально, но это так. Любовь – чувство, а чувства надо воспитывать. Почему бы на лекциях и докладах «О любви и дружбе», где много говорится о дружбе и скороговоркой, стыдливо – о любви, в полный голос не сказать о красоте и поэзии любовных взаимоотношений!

Ведь встречаются ещё циники, которые, презрительно сплёвывая, проповедуют юнцам:

– Любовь, томление, робость, ожидание… Всё это чепуха! Старина-матушка. Все гораздо проще…

И что обидно, настроения эти порой находят отклик в сердцах и неплохих в основе своей ребят. Я знаю хорошую семью, честную, трудолюбивую, в которой сын зая вил, что намерен жениться. И жениться на девушке, с которой и месяца не был знаком. Он и слышать не хотел, чтобы отложить свадьбу на какой-то срок:

– Мне некогда за девушкой ухаживать… Родители были ошеломлены, озадачены. Им не по душе пришлась эта «трезвость» сына.

– Эх, обкрадываете вы себя! – с сожалением сказал отец. – Я помню, как твоя мать была моей невестой. Счастливее меня человека на свете не было. Я как на крыльях летал. Стихи сочинял. А на неё, на невесту свою, как на чудо смотрел: вот она встала, улыбнулась, рукой взмахнула, глянула на меня… Невеста… Слово-то какое! Так и кажется, что в руках у тебя букет черёмухи чистой, прохладной, с чуть горьковатым запахом…

– А, сантименты все это! – нетерпеливо перебил сын. – В наш деловой век…

Да, век наш деловой. Но значит ли это, что любовь наша должна быть без поэзии?

* * *

У нашей Лиды уже есть поклонники. Но меняются они довольно часто. В прошлом году у неё было увлечение студентом-старшекурсником с физико-математического факультета. То и дело мы слышали от неё: «Борис обещал исправить приёмник!», «Мы с Борей идём в театр!»

Как-то через несколько дней после Нового года, который Лида встречала с Борисом и его друзьями, она попросила у меня три рубля.

– Зачем тебе?

– Уплатить Борису за карточки.

– Какие карточки?

– Разве я не говорила тебе, мама? Борис снимал нас, всю компанию, когда мы встречали Новый год, и теперь собирает деньги.

– Ну, милая моя, это уж последнее дело – зарабатывать на своих товарищах! Он мог просто подарить вам снимки. Неужели ты не находишь в этом ничего странного?

– Нет, мама. Ведь он учится только на стипендию…

– Всё равно это некрасиво.

Прошло с полчаса. Лида, которая, казалось, внимательно читала книгу, закрыла её и, задумчиво глядя перед собой, сказала:

– А пожалуй, ты, мама, права… Борис действительно не должен был делать этого…

Больше о Борисе мы от Лиды не слышали.

Сейчас у неё новый поклонник, её однокурсник Костя Щ. Ничего не скажешь, видный парень, высокий, стройный, успел уже отслужить в армии. Но меня настораживает его красивое лицо неотразимого сердцееда. И я всегда неспокойна, когда они уходят в кино. К счастью, теперь, кажется, у меня не будет оснований волноваться за Лиду. Вчера, готовясь к экзамену по ботанике, она спохватилась, что свою тетрадь с лекциями отдала Щ.

– Валя! Сходи, пожалуйста, в общежитие, к Косте…

– Не пойду! – ответил Валя, нетерпеливо дёрнув плечом; ему жаль было оторваться от интересной книги.

– Ну что тебе стоит перейти дорогу?! – умоляла Лида.

Кончилось тем, что Валя с досадой захлопнул книгу и пошёл в студенческое общежитие за тетрадью. Вернулся он с пустыми руками.

– Лид! Костя велел тебе сказать, чтобы ты сама пришла за тетрадкой. Он сейчас в комнате один…

– Это ещё что такое?! – строго спросила я Лиду.

– Не знаю, мама… – растерянно ответила она и покраснела.

– Мне кажется, тебе от этого молодца следует держаться подальше. Я лично такое приглашение сочла бы оскорблением для девушки.

– Да, мама, конечно. Я и не подумаю пойти… Вечером Щ. сам принёс тетрадь с лекциями, но Лида к нему даже и не вышла. Теперь она за версту будет обходить его. Уж я-то свою Лиду знаю!

Когда ребёнок спрашивает: «Мама, откуда дети берутся?», «Откуда я взялся?» – мать в большинстве случаев считает своим долгом ответить: «В игрушечном магазине купили, деточка!»

Сочиняется целая история о том, как папа с мамой пошли в магазин, как долго они выбирали и наконец выбрали самого лучшего мальчика или самую лучшую девочку. В других случаях папа с мамой находят крошку в грядках капусты, в третьих – детей подкидывают, в четвёртых – их приносит аист…

Вероятно, в помощь этим папам и мамам в витрине одного из детских магазинов города была сооружена такая экспозиция: летящий аист несёт в клюве запелёнатого младенца. С каким удовольствием мамы, наклонясь к малышам, шептали: «И тебя так же птичка принесла!»

К чему эта ложь? Какой ребёнок верит ей дольше шести-семи лет? А крушение этой веры разве не мучительно для ребёнка? Разве оно не поколеблет авторитета матери?

Я никогда не сочиняла своим детям сказок о деторождении. Даже трёхлетняя Оля знала, что, прежде чем появиться на свет, она была у мамы в животике. И дети не стали от этого безнравственнее!

Каждый раз, когда я ждала следующего ребёнка, дети с нетерпением ожидали его появления на свет и прини мали самое деятельное участие в приготовлении приданого ребёнку. Я помню, Лида сшила чепчик и была очень горда, когда он пригодился Оле.

Детей не сразу заинтересовывал вопрос, как появляется на свет ребёнок. Этот вопрос у них возник значительно позже, и мой ответ: «Открывается живот» – вполне удовлетворил их.

Я убеждена, что в объяснении любого «щекотливого» вопроса всегда можно найти такие слова, которые вполне исчерпают любознательность ребёнка и ни в коей мере не исказят правды. Не помню, кто сказал, что истинное целомудрие не в неведении, а в правильном отношении к вопросам пола. Я тоже так думаю. Но не все согласны с этим.

Однажды ко мне пришла жена одного из преподавателей университета крайне взволнованная.

– Мария Васильевна! Вы подумайте только! – сказала она. – Приходит домой Люсенька и спрашивает: «Мамочка, правда, ты Меня купила в магазине?» Говорю: «Да, детка!» «А Оля говорит, что я сидела у тебя в животике!» Вы представляете, Мария Васильевна, меня точно кипятком обдало. Ну кто мог сообщить вашей крошке такую гадость?! Кто просветил её?!

Все поведение женщины выражало такой гнев, такую решимость во что бы то ни стало найти источник тлетворного влияния на детей, что я невольно улыбнулась, хотя момент для этой улыбки был не совсем подходящий.

– Я сама сделала это…

Лицо женщины выразило испуг, смятение.

– Как! Вы сами?! Не понимаю!

– Видите ли, в чём дело… Я не считаю нужным вводить в заблуждение детей относительно их появления на свет.

Женщина слушала, не веря своим ушам.

– Вы извините меня, Мария Васильевна, – перебила она, когда я попыталась более подробно осветить свою точку зрения. – Но я своей Люсеньке вынуждена буду запретить играть с вашей Олей. Я не хочу, чтобы моя Люсенька знала подобные вещи! Она ещё ребёнок!

И женщина сдержала своё слово. С этого дня часто можно было слышать, как она, высунувшись в кухонную форточку, кричала дочери;

– Люся! Люсенька! Отойди сейчас же от Оли! Сколько раз я тебе говорила!

Я не обижалась на неё. Она была матерью и как умела воспитывала своего ребёнка.

Гораздо сложнее, на мой взгляд, объяснить сущность половых отношений. Но я не уверена, что в этом есть уж такая необходимость. К двенадцати-тринадцати годам у ребёнка накапливается известный запас наблюдений из животного мира. В какой-то момент его мозг пронзает догадка провести аналогию с человеком. Ребёнок потрясён. Все существо его наполняется ужасом, отвращением. Происходит ломка, крушение. На какое-то время появляется неприязнь к родителям. Но обычно дети более или менее благополучно минуют пору «открытий», и нет надобности впадать в панику, чем грешат некоторые родители да и педагоги, кстати сказать. По этому поводу у А. С. Макаренко есть такие слова:

«Впечатлительным людям в самом деле могло показаться, что положение ребёнка перед тайной деторождения подобно трагической коллизии какого-нибудь царя Эдипа! Оставалось только удивляться, почему эти несчастные дети не занимаются массовым самоубийством» [13] .

В педагогике до сих пор не решено, когда следует начинать разговор с детьми на эту тему. Имеется двоякая опасность: или начать его слишком рано, следовательно, акцентировать преждевременно интерес ребёнка на этом вопросе, или опоздать со своим просвещением и сделать его ненужным и скучным, позволив укорениться в сознании ребёнка ложным понятиям, полученным из вредных источников. Большинство педагогов придерживается того мнения, что в области полового просвещения лучше сообщить знания на день раньше, чем часом позже.

Мой отец был такого же мнения. И всё же он опоздал со своим сообщением. Я была достаточно осведомлена обо всём из медицинских книг, имевшихся в домашней библиотеке. Но когда мне исполнилось четырнадцать лет, папа, очевидно, решил, что пора ему выполнить его родительский долг. Он вошёл в комнату, где я сидела за шитьём, и со значительным видом сказал:

– Мне надо серьёзно поговорить с тобой, Маша… Я испугалась. О чём намерен папа говорить со мной, да ещё после такого вступления?

Папа сел напротив меня, выдернул из букета, стоявшего на столе, цветок лютика и рассказал его устройство: мужские, женские цветы, завязь, плод, оплодотворение. Словом, добросовестно повторил со мной урок ботаники. В конце урока папа вскользь заметил:

– То же самое происходит и у животных, и у человека… Ты поняла, Маша?

– Поняла.

– Нет, я вижу, тебе непонятно, Маша…

И папа вновь принялся толковать о мужских и женских цветах, о плодах и завязи… Мне было мучительно стыдно от мысли, что я знала гораздо больше того, что мне силился втолковать отец, что, не зная о моей осведомлённости, он честно пытался выполнить свой родительский долг, а я, видя его беспомощность, не находила в себе сил прервать мучительную для нас обоих сцену. Разговор так и не привёл к желаемому. Помявшись, папа ушёл, а я с пылающими щеками вновь склонилась над шитьём.

Чтобы не поставить себя и детей в неловкое положение, я ни с одним из них не заговаривала на эту тему. И была очень рада, когда прочла у Макаренко такое его высказывание:

«Никакие разговоры о „половом“ вопросе с детьми не могут что-либо прибавить к тем знаниям, которые и без того придут в своё время. Но они опошляют проблему любви, они лишают её той сдержанности, без которой любовь называется развратом. Раскрытие тайны, даже самое мудрое, усиливает физиологическую сторону любви, воспитывает не половое чувство, а половое любопытство» [14] .

Я не видела ничего недопустимого в том, чтобы Юра, десятилетний мальчик, купался вместе с сёстрами. Наоборот, мне казалось, что чем дольше дети сохранят младенчески простодушное отношение к наготе человеческого тела, тем лучше будет для них.

Однако всё же пришлось положить предел совместному купанию детей. И виной этому была маленькая Оля. Однажды, когда Лида сидела в ванне и намыливала себе голову, Оля, со свойственной её возрасту непосредственностью, объявила:

– А наша Лида может уже кормить ребёнка… Ребята фыркнули.

– Мама! Пусть они сейчас же убираются отсюда! – возмущённо закричала Лида. – Я не буду мыться при них! – И она с решительностью вылезла из ванны.

– Да погоди! Куда ты с намыленной головой!

– Не буду! – дёрнув плечом, упрямо сказала Лида. – Пусть сейчас же уходят!

– Довольно, Лида! – уже рассердилась я. – Что особенного сказала Оля? Почему можно, не стесняясь, говорить о руке, ноге и нельзя сказать о груди? Ведь это такая же часть твоего тела! И даже более важная для тебя… будущей матери!

– А что они смотрят! – со слезами в голосе, но уже сдаваясь, сказала Лида. И снова полезла в ванну.

Купание благополучно закончилось. Но я поняла, что для Лиды, которой тогда исполнилось пятнадцать лет, пришла пора девической стыдливости и что надо щадить эту стыдливость. С тех пор дети стали купаться порознь.

Когда я, будучи студенткой, работала летом на детской площадке, у меня в группе был мальчик лет пяти. Худенький, черноглазый, он ничем особенно не выделялся среди других детей, только, когда мы ходили на речку купаться, и дети, сбросив трусики, с восторженным визгом бросались в воду, он одиноким галчонком оставался на берегу.

– Игорек! А ты почему не купаешься?

Мальчик, потупив голову, молчал, пальцем ноги разгребая песок.

– Ты что, не хочешь купаться?

– Хочу…

– Ну, так иди в воду! Игорек пошёл к воде.

– Трусики сними! – крикнула я вдогонку. Мальчик вернулся, но не думал раздеваться, а стоял, опустив голову.

– Ну, снимай же скорее трусики! – сказала я и сделала попытку помочь ему. Руки Игорька судорожно вце пились в штанишки, и он заплакал. Крайне удивлённая я не стала настаивать, а решила поговорить с матерью.

Мать Игорька, красивая женщина, с такими же чёрными, как у сына глазами, подтвердила:

– И не заставите! Затрясётся весь, как начнёшь снимать с него трусы. Уж я и так и сяк говорю, нехорошо, Игорек. Ведь я – мама. И что стало с ним? Не замечала раньше. А тут деверь приехал. Как увидит его без штанов, так и начнёт стыдить: «У-у-у! Бесштанная сила!» Неужели от этого?

Конечно, от этого. И до чего же обидно становится, когда какой-нибудь пошляк с грязным воображением наносит тяжёлую рану ребёнку, оставаясь при этом безнаказанным!

О том, что дети проявляют большой интерес к интимной стороне человеческих отношений, свидетельствует тот факт, что брошюры медицинского «просветительного» порядка «зачитываются» ими до дыр. Некоторые сведения в этой области старшеклассники черпают и на уроках естествознания, изучая анатомию и физиологию человека. Но слишком углубляться в эту область, имея перед собой класс в тридцать пять – сорок человек, вряд ли решится любой учитель. Он предпочтёт поговорить на эту тему с глазу на глаз с учеником, если это будет необходимо. И будет совершенно прав.


... предыдущая страница     следующая страница...